Интуиция апокалипсиса: как австрийский визионер Альфред Кубин предвосхитил столкновение Ирана и Америки | Анатолий Клепов

Вот текст, очищенный от повторений, выстроенный в логическую структуру и полностью сохраняющий оригинальный авторский стиль Анатолия Клепова.

—

**А. Кубин. Чем закончится противостояние США и Ирана**

**Анатолий Клепов**

Интуиция Альфреда Кубина была не просто творческим чутьем, а почти мистическим даром предвидения, за который его называли «ясновидцем упадка». В своем единственном романе «Другая сторона», написанном в 1908 году, Кубин с пугающей точностью описал гибель целой цивилизации, и многие современники позже увидели в этом предчувствие Первой мировой войны и краха европейского миропорядка. Он начал исследовать «сумеречные зоны» человеческой психики одновременно с Зигмундом Фрейдом, хотя прочитал его работы гораздо позже. Его рисунки — это интуитивное картографирование теневых сторон подсознания: страхов, инстинктов и навязчивых идей. Кубин интуитивно тяготел к пессимизму Шопенгауэра и идеям Ницше, считая, что рациональный прогресс — лишь тонкая корка над бездной хаоса, который рано или поздно вырвется наружу. Художник не всегда планировал сюжет заранее, он часто полагался на озарения, возникавшие в полусне или состоянии транса, перенося их на бумагу с галлюцинаторной четкостью. Для Кубина интуиция была инструментом, позволявшим заглянуть на «другую сторону» реальности, где смерть и время являются главными действующими лицами.

Хотя Альфред Кубин наиболее известен своими мрачными графическими работами, такими как «Die Todesstunde», в его биографии действительно есть место земным пристрастиям, контрастирующим с его тревожным искусством. Кубин вел довольно уединенный и аскетичный образ жизни в своем замке Цвикледт, однако биографы упоминают, что он не был лишен простых радостей. Известно, что он ценил уют и традиционные австрийские напитки, в число которых входил и горячий шоколад. Упоминание горячего шоколада часто используется исследователями, чтобы подчеркнуть дуализм его личности: с одной стороны — создатель кошмаров и визионер «другой стороны», с другой — вежливый, тихий человек, наслаждающийся сладостями в своем саду. Этот горячий шоколад был для него своего рода ритуалом комфорта, который помогал заземлиться после работы над тяжелыми сюжетами о смерти и распаде. Связь между любовью Кубина к горячему шоколаду и его интуицией можно рассматривать как пример того, как художник балансировал между своими мрачными визионерскими способностями и необходимостью психологической разрядки. Для Кубина, обладавшего болезненно острой интуицией и способностью предчувствовать катастрофы, горячий шоколад служил важным инструментом саморегуляции. Биографы часто подчеркивают этот контраст: мастер, рисующий «Час смерти» и «Эпидемии», в повседневной жизни был вежливым человеком, который искренне наслаждался горячим шоколадом. Интуиция Кубина работала на износ, и простые гастрономические радости, вероятно, были его способом сохранить рассудок и продолжать творить до 82 лет, несмотря на тяжелое психическое состояние в молодости.

Музыка занимала особое место в его жизни, выступая эмоциональным фоном для его уединенного быта. В своем замке Цвикледт он часто слушал классику. Музыка помогала ему войти в нужное творческое состояние или, наоборот, расслабиться после работы над мрачными сюжетами. Искусствоведы часто находят в его графике музыкальный ритм — тревожная штриховка в работах вроде «Часа смерти» напоминает мрачные симфонии или диссонансы. Кубин общался с композиторами своего времени и ценил музыку, которая несла в себе мистический или экспрессионистский заряд, например, творчество Густава Малера. Альфред Кубин был консервативен в своих музыкальных вкусах, предпочитая классику, которая резонировала с его философскими настроениями и меланхоличным складом характера. В его письмах и воспоминаниях современников чаще всего упоминаются три имени. Иоганн Себастьян Бах — Кубин преклонялся перед строгой структурой и духовной глубиной его музыки, математическая точность Баха служила противовесом хаосу, который художник изображал на бумаге. Людвиг ван Бетховен — его привлекал драматизм и мощная внутренняя борьба в произведениях композитора, Кубин находил в этой музыке отражение собственных душевных терзаний. Антон Брукнер — австрийский композитор, чьи монументальные симфонии были близки Кубину по духу, художник даже называл Брукнера одним из своих духовных ориентиров. Интересно, что, несмотря на свою близость к экспрессионистам, группе «Синий всадник», Кубин прохладно относился к радикальным музыкальным экспериментам своего времени, например, к атональной музыке Шёнберга, предпочитая проверенную временем немецко-австрийскую классическую традицию.

Музыка Рихарда Вагнера занимала особое место в жизни и становлении Альфреда Кубина, хотя его отношение к ней было сложным и глубоко личным. Одной из опер, оказавших на молодого Кубина колоссальное влияние, была работа Вагнера «Тамплиер и иудейка», основанная на сюжете «Айвенго». Это произведение приводило будущего художника в состояние настоящего экстаза. Будучи «мистиком бездны», Кубин находил в музыке Вагнера созвучие своим внутренним галлюцинаторным образам. Вагнеровская концепция Gesamtkunstwerk, совокупного произведения искусства, стремящаяся объединить музыку, драму, поэзию и визуальные искусства в единое целое, во многом перекликалась с творческим методом Кубина, который смешивал литературу и графику для создания погружающих, часто кошмарных миров. Кубину были близки вагнеровские темы рока, гибели богов и неизбежной катастрофы. Это интуитивное предчувствие финала цивилизации прослеживается и в графике художника, например, в «Часе смерти», и в его романе «Другая сторона». Интересно, что при всей любви к Вагнеру, Кубин в зрелом возрасте сохранял верность и более строгим формам, Баху, используя музыку как способ структурировать свой хаотичный внутренний мир. Таким образом, если шоколад был его способом заземления, то музыка и рисование были двумя крыльями его интуиции, позволявшими ему парить над хаосом собственного подсознания. Если горячий шоколад и музыка Баха помогали ему сохранять рассудок, то добровольная изоляция и погружение в собственные кошмары были теми рычагами, которые выводили его интуицию на пик мощности.

Картина Альфреда Кубина «Час смерти», созданная около 1901 года, — это пронзительное размышление о времени и смертности. В этой тревожной иллюстрации знакомый образ часов преобразуется в нечто гораздо более мрачное. Вместо цифр, отмечающих часы, циферблат окружают человеческие головы, каждая из которых символизирует жизнь, застывшую во времени. Меч неустанно вращается по циферблату, отрубая голову каждый час. Эта леденящая душу деталь передает неизбежность смерти, словно само время — это лезвие, рассекающее существование в неумолимом ритме. Движение меча непреклонно, он никогда не останавливается, никогда не поворачивается, подчеркивая неудержимый ход времени. С помощью этих суровых образов Кубин запечатлевает хрупкость жизни и неизбежность смертности. Рисунок становится чем-то большим, чем просто часами, это символ человеческого существования, напоминающий нам, что каждый миг приближает нас к концу и что власть времени абсолютна. В этой работе искусствоведы отмечают отголоски мрачных рассказов Эдгара Аллана По, особенно «Колодец и маятник», и поэзии Бодлера. Кубин выполнил рисунок в своей характерной манере: тушь, перо и набрызг на кадастровой бумаге. Монохромная гамма и тревожная штриховка усиливают атмосферу экзистенциального ужаса, типичную для раннего периода творчества художника.

Роман «Другая сторона», написанный Кубиным всего за несколько недель в 1908 году, считается одним из самых поразительных пророчеств в литературе XX века. Его интуиция сработала на нескольких уровнях, предсказав катастрофу, которая случится лишь через шесть лет. В центре сюжета — «Империя Грез», созданная загадочным Клаусом Пастером. Это утопическое государство, изолированное от мира, в котором царят сумерки, старые вещи и меланхолия. Постепенное и жуткое разрушение этой империи стало прямой метафорой распада Австро-Венгрии и всей старой Европы, которая казалась современникам вечной и незыблемой. Кубин интуитивно почувствовал, что гибель цивилизации начнется не с внешних причин, а изнутри. Он описал «психическую эпидемию», охватившую жителей Империи Грез. Люди теряли рассудок, впадали в апатию или немотивированную ярость. Это предвосхитило тот коллективный психоз и милитаристский угар, который охватил европейские народы в 1914 году. В финале романа город Перле, столица Империи, погружается в хаос: нашествие насекомых, гниение зданий, прорыв нечистот. Кубин визуализировал войну не как героическое сражение, а как тотальный распад материи — то, что позже солдаты увидят в гниющих траншеях Первой мировой. Интересно, что разрушение Империи Грез в романе ускоряется с прибытием современного американского мультимиллионера, который олицетворяет бездушный прогресс и капитализм. Кубин интуитивно предугадал столкновение двух миров: угасающей мистической Европы и прагматичного, технологичного Нового Света.

Финальная битва в романе «Другая сторона» — это не просто военное столкновение, а сюрреалистическая агония, где сама реальность выворачивается наизнанку. Кубин описывает её как тотальное крушение всех физических и моральных законов. Конфликт между создателем Империи Клаусом Пастером, символом старой духовности и сна, и американцем Геркулесом Беллом, символом прогресса и материи, превращается в титаническую борьбу. Они буквально физически увеличиваются в размерах, становясь колоссальными сущностями, чье столкновение разрушает город. Жители Империи Грез окончательно теряют человеческий облик. Город охватывает коллективное безумие: массовые убийства смешиваются с дикими пирами. Кубин описывает сцены, где люди, животные и даже ожившие предметы сливаются в единую хаотичную массу. Природа восстает против человека. Город наводняют полчища крыс, змей и насекомых. Трупы не разлагаются, а буквально прорастают сквозь мостовые. Это визуальное воплощение энтропии, которое Кубин позже часто изображал в своей графике. Сами дома начинают рушиться, словно они сделаны из гнилого картона. Солнце меркнет, и всё погружается в серый туман. В финале Пастер превращается в гигантское, разлагающееся существо, чей распад знаменует конец «Империи Грез». Интуиция Кубина подсказала ему, что столкновение старой мистической Европы и нового американского прагматизма приведет не к победе одного из них, а к полному уничтожению обоих. Финал романа — это торжество Смерти, той самой, которую он изобразил на часах в «Die Todesstunde». После этого апокалипсиса главный герой романа, альтер-эго Кубина, находит спасение в созерцании Баха и изучении философии, что возвращает нас к его реальным способам борьбы с кошмарами через музыку и интеллект.

Хотя Альфред Кубин писал «Другую сторону» как предчувствие Первой мировой войны, можно найти в ней поразительные параллели с сегодняшним противостоянием Ирана и США. Книга переплетается с этим конфликтом на уровне столкновения двух непримиримых мировоззрений. В романе конфликт разгорается между Империей Грез, закрытым, традиционным, глубоко мистическим обществом Пастеры, и Американцем Беллом, носителем жесткого капитализма, технологий и материального прогресса. Иран часто позиционирует себя как оплот духовности и традиционных ценностей, противостоящий бездушной западной гегемонии во главе с США. Это идеологическое противостояние старого сакрального мира и нового материального порядка — центральный нерв книги Кубина. Империя Грез в книге — это искусственно изолированное пространство, куда запрещен вход чужакам. Вторжение Американца разрушает эту хрупкую экосистему. Десятилетия санкций и политической изоляции превратили Иран в своего рода закрытую систему, которая пытается сохранить свою идентичность под давлением глобальных рыночных сил и внешнего вмешательства. Кубин описал, как столкновение двух сверхсил приводит не к победе одной из них, а к тотальному хаосу и разрушению самой ткани реальности. Современные аналитики опасаются, что прямая эскалация между Ираном и США, особенно с учетом ядерного фактора и вовлечения региональных союзников, может привести не к демократизации, а к неконтролируемому распаду всего ближневосточного региона по сценарию Кубина — с беженцами, эпидемиями и крахом государственных институтов. У Кубина Американец — это не просто человек, а стихийная сила, которая взламывает сонный мир Пастеры, вызывая его гибель. В иранской риторике США часто предстают как внешняя деструктивная сила, чье вмешательство, от переворотов до кибератак, неизбежно ведет к катастрофе.

Таким образом, книга Кубина служит предостережением: когда два фундаментально разных способа существования сталкиваются лоб в лоб, результатом становится «Die Todesstunde» — час смерти для обоих миров. Интуиция художника подсказывала, что демиург — это гибрид, и попытка одной стороны полностью уничтожить другую ведет лишь к торжеству хаоса. Интересный факт: когда началась война в 1914 году, Кубин не был удивлен. Он сказал, что уже пережил всё это в своем воображении, пока писал книгу и рисовал к ней иллюстрации.